Тьма, – и больше ничего - Стивен Кинг

двумя днями раньше я повесил на дверь табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», и она там так и висит. Из номера я не выходил. Мог бы заказать еду из ресторана на другой стороне улицы, но подозреваю, что еда их спровоцирует. Я не голоден, так что еда мне особенно и не нужна. Пока они очень терпеливы, мои присяжные, но я боюсь, что они уже на пределе. Как и любые присяжные, когда хотят, чтобы им представили все материалы по делу, после чего они смогут вынести вердикт, получить положенное им вознаграждение (в данном случае с ними расплатятся плотью) и разойтись по домам к своим семьям. Поэтому я должен заканчивать. Много времени это не займет. Основная работа уже сделана.* * *

– Как я понимаю, вы увидели это в моих глазах. Я прав? – спросил шериф Джонс, усаживаясь на стул рядом с моей больничной кроватью.

Я успел оклематься до такой степени, чтобы проявить осторожность.

– Увидел что, шериф?

– То, что я пришел вам сказать. Вы этого не помните, да? Меня это не удивляет. Вы находились на грани жизни и смерти, Уилф. Я практически не сомневался, что вы умрете, и даже думал, что это произойдет до того, как я привезу вас в город. Но, как я понимаю, Бог еще не собирался забрать вас к себе, правда?

Кто-то еще не собрался забрать меня к себе, но я сомневался, что речь шла о Боге.

– Что-то с Генри? Вы приезжали, чтобы рассказать мне о Генри?

– Нет. – Он покачал головой. – Я приезжал, чтобы рассказать об Арлетт. Это плохая новость, самая худшая, но вы не можете винить себя. Вы же не выгоняли ее из дома, охаживая палкой. – Он наклонился вперед. – У вас, возможно, даже сложилось впечатление, что я отношусь к вам предвзято, Уилф, но это не так. Есть люди, которым вы не нравитесь, и мы знаем, кто они, так? Но не причисляйте меня к ним только потому, что я должен учитывать их интересы. Раз или два вы меня рассердили, и я уверен, вы по-прежнему дружили бы с Харланом Коттери, если б держали вашего мальчика на более коротком поводке, но я всегда уважал вас.

Я промолчал.

– Что же касается Арлетт, то я скажу это снова, потому что не грех и повторить: вы не можете винить себя.

Неужели? Я подумал, это довольно странный вывод даже для слуги закона, которого никто и никогда не принял бы за Шерлока Холмса.

– Генри в беде, если донесения, полученные мной, соответствуют действительности, – продолжил Джонс, – и он потащил на тонкий лед Шеннон Коттери. Конечно, они скоро провалятся. У вас достаточно проблем и без того, чтобы взваливать на себя ответственность за смерть жены. Вы не должны…

– Просто расскажите мне, – попросил я.

За два дня до его визита ко мне – возможно, в тот самый день, когда крыса укусила меня, может, и нет, но определенно примерно в то время – фермер, который вез в Лайм-Биск остатки собранного урожая, заметил трех койотов, которые дрались ярдах в двадцати к северу от дороги. Он мог бы проехать мимо, но увидел в кювете женскую кожаную туфлю и розовые трусы. Остановился, выстрелил из винтовки, чтобы разогнать койотов, и пошел посмотреть, из-за чего они сцепились. Нашел женский скелет с остатками плоти на костях и в лохмотьях, в которые превратилось платье. Волосы, те, что остались, из сверкающих золотисто-каштановых волос Арлетт стали тускло-коричневыми. Сказалось многомесячное пребывание под солнцем и дождем.

– Двух последних зубов не было, – сообщил мне Джонс. – Арлетт потеряла пару коренных?

– Да, – солгал я. – После воспаления десен.

– Когда я приезжал на ферму вскоре после ее побега, ваш мальчик сказал, что она взяла с собой дорогие украшения.

– Да. – Дорогие украшения лежали на дне колодца.

– И когда я спросил, не могла ли она прихватить деньги, вы упомянули про двести долларов. Это правильно?

Ах да! Деньги, которые Арлетт якобы взяла из моего комода.

– Правильно.

Он кивнул.

– Что ж, тогда понятно, тогда понятно. Дорогие украшения и деньги. Это объясняет все, вы согласны?

– Я не понимаю…

– Потому что смотрите не с позиции представителя закона. Ее ограбили на дороге, вот и все. Какой-то плохой человек увидел женщину, голосующую между Хемингфордом и Лайм-Биском, подсадил ее, убил, взял деньги и драгоценности, а труп отнес на ближайшее поле и бросил так, чтобы с дороги не увидели. – По лицу шерифа читалось, что ее изнасиловали, – он-то в этом не сомневается. – Однако тело так долго пролежало в поле, что теперь этого уже не определить.

– Да, возможно, так, – выдавил я, и пока шериф не ушел, мне удавалось изображать тоску-печаль. Но едва за ним закрылась дверь, я резко отвернулся к стене, ударившись при этом культей, и начал смеяться. Уткнулся лицом в подушку, но не смог полностью заглушить смех. Когда медсестра – старая, уродливая карга – заглянула в палату и увидела блестевшие на моих щеках слезы, она предположила, что я плакал. Медсестра смягчилась – а я-то полагал такое немыслимым! – и дала мне дополнительную таблетку морфия. Я, в конце концов, был скорбящим мужем и отцом, у которого отняли ребенка. То есть заслуживал утешения.

А знаете, почему я смеялся? Из-за благонамеренной глупости Джонса? Из-за счастливого совпадения: у дороги нашли тело женщины-бродяжки, после пьяной ссоры убитой приятелем, с которым они на пару брели неизвестно откуда и куда? Из-за этого тоже, но прежде всего из-за туфли. Фермер, решивший проверить, почему дерутся койоты, увидел в кювете женскую кожаную туфлю. Когда в тот летний день шериф Джонс спрашивал, в какой обуви ушла Арлетт, я говорил ему об исчезнувших зеленых холщовых туфлях. Этот идиот все забыл.

И так и не вспомнил.

К моему возвращению на ферму вся скотина передохла. Выжила только Ахелоя, которая укоризненно, голодными глазами посмотрела на меня и жалобно замычала. Я накормил ее, как домашнего любимца, да она, собственно, им и стала. Как еще можно назвать животное, которое уже нельзя отнести к разряду домашней скотины?

В не столь уж далеком прошлом Харлан и его жена позаботились бы о моей ферме, пока я находился в больнице, так обычно ведут себя соседи на Среднем Западе. Но теперь, даже если печальное мычание моих коров и долетало до него через поля, когда он садился за ужин, он не ударил пальцем о палец. И я на его месте мог бы поступить так же. С точки зрения Харлана Коттери (да и всех остальных), мой сын не стал удовольствоваться тем, что обесчестил его дочь, – он последовал за ней туда, где она могла найти убежище, выкрал ее и заставил стать преступницей. Можно представить, как слова «влюбленные бандиты» жгли сердце ее отца! Будто кислота! Ха!

Неделей позже, когда фермерские дома и Главная улица Хемингфорд-Хоума начали